Речь Дэвида Харриса на встрече между президентом

Михаилом Горбачевым и Государственным Секретарем Джорджем Шульцем в Американском

Еврейском Историческом Обществе

Нью-Йорк, 26-ое марта 2009


Я признателен Американскому Еврейскому Историческому Обществу за организацию сегодняшнего исторического обеда и за привилегию выступить перед вами. В 1974, я приехал в СССР в первый раз как участник программы обмена советских и американских учителей. Я был направлен в школу № 185 в Ленинград. Вскоре после приезда, когда я шел по школьному коридору, молодая девушка, проходя мимо и стараясь, чтобы никто не заметил, вложила маленький листок бумаги в мою руку. Когда я остался один, я прочитал записку. Послание гласило: «Дэвид Харрис, я чувствую, что Вы еврей. Если я права, то, пожалуйста, знайте, что мы “отказники”. Не могли бы Вы навестить нас?”

И я пришел к ним. Эта семья была одной из нескольких таких семей, с которыми я встретился. Почему они хотели уехать? Ее отец, инженер, объяснил, что у его детей нет никакого будущего в Советском Союзе. Барьеры были слишком высоки, антисемитизм – слишком широко распространен.

Все же, почему им не дают права уехать? Отец рассказал мне анекдот, который потом широко разошелся. Шапиро вызвали в КГБ и сказали, что ему никогда не дадут разрешения на выезд. “Почему же, товарищ майор? -- спросил он. “ Потому что Вы знаете государственные секреты.” “Какие государственные секреты? В моей области американцы опережают нас, как минимум, на десять лет”. “Вот именно -- сказал майор КГБ, -- это и есть государственный секрет.”

Я спросил девочку, которой было 14 лет в то время, почему она решила, что я еврей, и рискнула подойти ко мне. Она рассказала мне, что в СССР ни один здравомыслящий человек, если только он не еврей, не назовет мальчика Давид, чтобы не исковеркать ему жизнь. И она предположила, что это так и в других странах. Именно поэтому она, да и многие другие школьники, утверждали, что Авраам Линкольн был первым еврейским президентом США. И что бы я ни говорил, стараясь их переубедить, они оставались при своем мнении.

Трудности семьи этого инженера – лишь эпизод сложной истории, вовлекшей миллионы и растянувшейся на столетия.

И трудно сказать, когда же эта история началась.

Возможно в 1648 году, когда украинские казаки, ведомые Богданом Хмельницким, вышли на дорогу смерти и убили до 100,000 евреев.

Или в 1791, когда Екатерина Великая создала черту оседлости, принудив евреев жить в этом замкнутом пространстве в течение более ста лет.

Или в 1827, когда царь Николай 1 стал рекрутировать еврейских мальчиков в армию на 25-летнюю службу, в течение которой делалось все возможное для их перехода в православие.

Или в 1881, когда убийство царя Александра II привело к смертельной волне погромов, которые повторялись в следующих десятилетиях, часто ведомые Черной Сотней, чей лозунг призывал: “Бей жидов, спасай Россию”.

Или в том же 1881 году, когда прокурор Священного Синода Константин Победоносцев посчитал, что еврейский вопрос может быть решен, только если треть Российских евреев эмигрирует, другая треть примет христианство, а остальные просто исчезнут.

Или в 1903, когда царская охранка сфабриковала печально известные “Протоколы Сионских Мудрецов”, в которых утверждалось, что евреи устроили заговор с целью контроля над миром.

Или в 1911, когда в Киеве был арестован и предан суду Мендель Бейлис по обвинению в ритуальном убийстве христианского ребенка – кровавый навет.

Или в 1917, когда евреям были предоставлены равные права, и возникла кратковременная надежда на то, что лучшие времена еще впереди.

Или в 1918, когда эта надежда оказалась иллюзорной, и в результате гражданской войны произошло около 2000 погромов и десятки тысяч евреев были убиты.

Или в 1930-е годы, десятилетие Большого Террора, когда многие евреи оказались среди миллионов уничтоженных Сталиным.

Или в 1940-е годы, когда советские евреи, храбро сражавшиеся в Красной Армии, отдавшие сотни тысяч жизней и заслужившие непропорционально высокое число военных наград, вернувшись домой, издевательски слышали, что они пересидели войну в Ташкенте.

Или в 1948, когда легендарный актер и председатель Еврейского Антифашистского Комитета Соломон Михоэлс был убит по приказу Сталина в подстроенной автокатастрофе.

Или в том же 1948 году, когда первый посол Израиля в Советском Союзе Голда Меир пришла в единственную синагогу в Москве и 50000 евреев вышли ее приветствовать, что изрядно напугало Кремль.

Или в 1952 году, когда коллеги Михоэлса, обвиненные в “измене родине”, “буржуазном национализме” и других преступлениях против государства, были казнены в “ночь расстрелянных поэтов”.

Или в те годы, когда первые копии книги Леона Уриса о рождении государства Израиль “Эксодус” стали распространяться в “самиздате” и перепечатках, пробуждая в евреях сознание родства с Израилем.

Или в 1967, когда Израиль, перед лицом угрозы уничтожения врагами, вооруженными советским оружием, устранил угрозу всего за 6 дней и восхитил тем самым советских евреев.

Или в 1970, когда группа из 9 евреев и 2 не евреев, дабы драматизировать проблему и привлечь внимание мировой общественности, планировала захватить самолет в Ленинграде и улететь на нем из СССР.

Или, быть может, вообще не было никакой точной даты, а было просто чувство у многих, что, несмотря на глубокие корни евреев в России, на их любовь к русской культуре, что-то было не так здесь и что время не улучшит ситуацию.

Может быть, это было ощущение того, что советский паспорт со своей “пятой графой” и вписанной туда национальностью, свидетельствовал о пожизненной ущербности любого еврея.

Может быть, это было признание того факта, что престижные университеты и институты были слишком часто недоступны для евреев.

Может быть, это было осознание того, что определенные работы были недоступны для евреев и что еврею надо было трудиться больше, чтобы доказать, что они заслужили эту работу.

Может быть, это был страх того, что еврейские дети подвергнутся издевательствам и насмешкам в школе, а школьные работники не обязательно смогут их защитить.

Может быть, это была боль из-за того, что, как напоминал легендарный поэт Евгений Евтушенко, говоря о Бабьем Яре, не существовало мемориалов бесчисленным евреям, убитым нацистами на советской территории во время Холокоста.

Возможно, это была реальность, что евреи не могли удовлетворить свое естественное любопытство, связанное с еврейской историей, религией, традициями, языком, не подвергая опасности себя и свои семьи.
Может быть, это была безжалостная демонизация Израиля и критика сионизма в советском официозе.

Или же это было признанием того, что слова Максима Горького в его “Русских сказках” справедливы на все времена: “В некотором царстве, в некотором государстве жили евреи, простые евреи – для погромов, для унижений, и для других государственных нужд”.

Как бы то ни было, к 1971 году движение евреев СССР созрело и стало получать растущую поддержку по всему миру. И история была написана в последующие два десятилетия.

Советские евреи во весь голос заявили по-русски: “Отпусти народ мой”.
Они кричали на иврите, который они стали изучать тайно: “Шелах эт ами”.
И они кричали по-английски, чтобы весь мир услышал знаменитые библейские слова: “Let my people go”. Эти советские евреи, немногочисленные вначале, были исключительно храбры, ибо они бросили вызов государству, и не какому-нибудь, а могущественному Советскому Союзу.

Не мог ли Кремль просто раздавить их в назидание другим? И не отсутствовало ли десятилетиями слово “эмиграция” в советском лексиконе? Репатриация в Израиль, а именно этого требовали первые активисты, казалась абсурдом. Ведь после 1967 года не было даже дипломатических отношений. И, тем не менее, они не были раздавлены. Их число росло. Слово “эмиграция” появилось снова. И для тех, кто стали уезжать в 1971, Израиль был предпочитаемым местом назначения.

Но многие заплатили высокую цену. Тысячам не повезло, и они не получили разрешения уехать. Они оказались “отказниками” в подвешенном состоянии на многие годы, а некоторые стали “узниками Сиона”, попавшими в заключение за свою активность и убеждения.

Но ничего не остановило их. И они знали, что они не одиноки. Евреи по всему миру, не желая спокойно смотреть, как миллионы снова становятся мишенью преследований, организовались, митинговали, писали петиции, постились, лоббировали, защищали и ездили.

Правительства многих стран, особенно США и Израиля, реагировали. Для нашей страны борьба советских евреев стала центральным пунктом в повестке двусторонних отношений и в Конгрессе. Несмотря на отсутствие прямых отношений с СССС, Израиль находил возможности вселить надежду и поддержать советских евреев.

Хельсинский Заключительный Акт, подписанный в 1975 году 35-ю государствами, включая СССР и все страны Европы, призвал к защите прав человека и тем самым придал движению советских евреев новый импульс и рычаг. И бессчетное количество не евреев включились в борьбу. Они представляли различные расы, религии и веры, от Мартина Лютера Кинга до Баярда Рустина, от сестер Анн Гиллен до отца Роберта Дринана. Они поднялись, их голос был услышан, и их призыв был ясен: либо дайте им возможность жить свободно как евреям в Советском Союзе, либо дайте им уехать. И как только ни старалось советское руководство заглушить этот нарастающий шторм протестов, ему это не удалось.

Как только Кремль смягчал свою позицию по вопросу эмиграции, как это случилось в 1973 и 1979, еще больше евреев кидались получить разрешение на выезд. И как только Кремль ужесточал свою позицию, как это случилось после Московской Олимпиады в 1980 году, мировой протест нарастал.

И вот мы подошли, наконец, к эре Горбачева-Рейгана. Очень немногие смогли предсказать позитивный итог этой эры. Конечно, когда, накануне первого визита президента Горбачева в 1987 году, нас попросили организовать массовый митинг в Вашингтоне, мы вряд ли могли предвидеть экстраординарные события последующих четырех лет.

Как главный организатор этого митинга, как сын одного из последних эмигрантов из СССР в эпоху Сталина и как человек, который был выдворен из СССР в 1974 за мои контакты с евреями, я не мог себе представить тогда, что я сегодня буду здесь в присутствии Михаила Горбачева.

У нас было всего 5 недель для организации митинга. Самое большое число участников когда-либо проводимого еврейского митинга в Вашингтоне не превышало 12-14 тысяч человек, и мы поначалу сомневались, сможем ли мы собрать больше. Кроме того, митинг должен был проходить в декабре с его капризной погодой. И, как это бывало уже не раз, нелегко собрать различные еврейские группы, которые были бы готовы отложить свои противоречия и объединиться вокруг одной цели. Но Натан Щаранский, выпущенный из Гулага в прошлом году, настаивал на том, что можно будет собрать 250,000 человек, и мы поставили это нашей целью, хотя и не верили всерьез, что мы сможем ее достичь. На самом деле, мы превысили эту цифру.

Люди приехали со всех концов страны, ибо они чувствовали, что должны быть здесь. Они понимали, что молчание или безразличие к человеческим страданиям, не может быть ответом. К ним присоединился вице-президент Буш и множество вашингтонских политических фигур и общественных деятелей.

Вскоре после этого президент Горбачев открыл ворота, и поток евреев направился из страны. Конечно, только президент Горбачев знает, в какой степени этот и другие митинги протестов повлияли на решение Кремля. Хотя я знаю, что они были жизненно важны для настроения и морали советских евреев.

Ощущение того, что Соединенные Штаты поддерживают их в борьбе за право выезда, было чрезвычайно сильным. И вряд ли был среди американских официальных лиц человек, который бы больше чем Джордж Шульц воплощал эту поддержку. Нет слов, чтобы описать его центральную роль и его позицию как госсекретаря, когда он провел Пасхальный седер для советских еврейских активистов в резиденции американского посла в Москве в 1987 году.

В момент, когда мир нуждается в символах надежды и возможностей, сегодняшняя встреча не могла бы быть более своевременной. Она является замечательным напоминанием о силе индивидуумов мечтать и претворять мечты в действительность, как это сделали советские евреи. И о возможностях истинных государственных деятелей видеть будущее более светлым и достичь его, как это замечательно совершили два наших выдающихся гостя.



Американский Еврейский Комитет

Давид Харрис

Исполнительный директор Комитета