Для меня как еврея эти три месяца значили очень много. Я познакомился с некоторыми незаурядными советскими евреями, храбрость которых трудно передать словами. Я осознал важность для советских еврейских активистов передач западных радиостанций, тайно провозимых книг, в особенности книги Леона Юриса «Exodus», текстов из Израиля и символов еврейства – звезды Давида или меноры. Я многое узнал о гордости, тоске по родине и решительности. Я разобрался в том, что такое государственная практика антисемитизма и антисионизма. И столкнулся лицом к лицу с мощью коммунистического угнетения и удушения малейших признаков интеллектуальной и физической свободы.

Позволю себе упомянуть лишь два случая, происшедшие со мной в России: первый в Москве, второй в Ленинграде. Через неделю или две после моего прибытия в страну подошло время Симхат Тора, и кто-то предложил мне посетить синагогу. Я помню, как я вышел из метро, пошел по улице Хмельницкого – названной в честь украинского гетмана, жившего в XVII веке, на совести которого убийство сотен тысяч евреев, – удивляясь тому, что же я делаю здесь в этот вечер. Конечно, в синагоге никого не будет. В конце концов, это Советский Союз, а Симхат Тора – праздник, наверняка не известный для евреев, насильно отлученных от своего наследия. Вообразите мое удивление, когда, подойдя к улице Архипова, я повернул направо и внизу увидел буквально тысячи советских евреев, заполнивших улицу, поющих и танцующих. Я замер (казалось, это длилось несколько минут). Я начал плакать и не мог остановиться.

Здесь, всего в нескольких кварталах от центра наиболее мощного тоталитарного государства на земле, евреи собрались, чтобы дать знать: мы здесь, мы живы, мы не забыли, мы не покорились. Пятьдесят пять лет спустя после того, как большевики вознамерились уничтожить малейший след иудаизма и еврейской идентичности в СССР с помощью всех доступных им средств, стало ясно, что они потерпели поражение. Нет, евреи не были выброшены в мусорный ящик истории, как того хотели советские лидеры, и это уже никогда не случится, судя по количеству людей, собравшихся в тот вечер.

Я начал спускаться вниз по улице, и тут же меня окружили. По моей одежде и манере себя вести всем было понятно, что я не советский еврей, и от этого отношение ко мне было еще более дружелюбным. В конце концов, если здесь есть иностранцы, значит, советские евреи не одиноки в своей борьбе. Это означало, что советские власти, по крайней мере теоретически, должны были подумать дважды, прежде чем принимать какие-либо меры, однако это, конечно, их не остановило. Не более чем через час полицейские машины начали ездить взад и вперед по улице, оттесняя людей к тротуарам и, в конце концов, вынудили их разойтись.

Два месяца спустя, когда я шел по коридору ленинградской школы № 185 (куда я был направлен), мимо меня прошла молодая девушка и незаметно вложила мне что-то в руку. Я быстро прошел в ближайший туалет и, найдя пустую кабинку, развернул клочок бумаги. Записка гласила: «Дэвид Харрис, мне кажется, вы еврей. Я чувствую это. Если я права, пожалуйста, знайте, что мои родители отказники. Не согласитесь ли вы как-нибудь после школы прийти к нам домой?» Я запомнил указанный адрес, а затем порвал записку, выбросил ее в унитаз и слил воду. На следующий день я увидел ту же девушку в вестибюле и, проходя мимо, просто подмигнул ей. В этот вечер я нанес визит этой семье, первый из нескольких во время моего пятинедельного пребывания в Ленинграде.

Опять-таки, я был глубоко растроган этой встречей. Передо мной были родители, потерявшие работу из-за своего желания начать новую жизнь на Западе и подарить своим детям свободу как людям и как евреям. У них было двое детей, если я правильно помню, четырнадцати и десяти лет. Они быстро повзрослели, слишком быстро, потому что им пришлось вынести страх, напряжение и растерянность, характерные для жизни семьи отказника, где всегда можно было ожидать неприятностей в школе вплоть до исключения.

К декабрю 1974 года я был уже за пределами Советского Союза, потеряв семь килограммов своего и так небольшого веса и, конечно, потрясенный грубостью моего изгнания. Но в результате всего увиденного и пережитого за последние три месяца я был преисполнен решимости действовать.

Я решил поехать в Рим. Я вспомнил тех советских евреев в моих классах английского языка (в Нью-Йорке), которые рассказывали о нескольких месяцах, проведенных там по дороге на Запад. Звучало довольно заманчиво. Возможно, там найдется работа для меня. Работа действительно нашлась – в ХИАСе (Еврейское общество помощи эмигрантам), которое вместе с Объединенным распределительным комитетом (Джойнт) отвечало за заботу, поддержку и перемещение тысяч советских евреев, устремившихся из Советского Союза на Запад в поисках постоянного места жительства.

В марте 1975 года я начал работать в Риме. За этот период я проконсультировал и помог оформить документы в буквальном смысле тысячам советских евреев со всех уголков страны. Я быстро понял, что советские евреи гораздо более неоднородны, чем те отдельные возвышенные личности, с которыми я познакомился в Москве и Ленинграде. Там были бывшие узники совести и бывшие уголовники, ученые высокого класса и недоучившиеся в школе, жаждущие наполнить свои жизни еврейским смыслом и бежавшие от него, считая, что в СССР они заплатили достаточно высокую цену за несчастье родиться евреями. Многие были безмерно благодарны ХИАСу и Джойнту за поддержку. Были и такие, которые видели в нас просто другую бюрократию, хотя намного более наивную и поэтому в большей степени поддающуюся манипулированию, чем в Советском Союзе.

Работа была непростой. Советские евреи были в буквальном смысле в подвешенном состоянии, так как в течение многих месяцев, находясь в Италии, ждали оформления виз, чтобы уехать и начать новую жизнь. В то же время они полностью зависели от еврейских служб, не были в состоянии работать, не знали местного языка и тревожились из-за того, что их дети не учатся. Напряженность зачастую возрастала, так как беженцы не могли пассивно относиться к тому факту, что их судьба целиком находится в руках других людей. Несмотря на все это, немногочисленные сотрудники службы помощи стремились справиться с трудной ситуацией.

Я не мог успокоиться. Проработав всего несколько недель с беженцами в Риме, я был поражен катастрофическим пробелом в программах ХИАСа и Джойнта – отсутствием работы, направленной на еврейскую культуру и образование. В этом смысле не делалось практически ничего, хотя перед нами были, по существу, люди, поневоле готовые слушать, а в некоторых случаях даже изголодавшиеся по информации. Поэтому после работы я отправлялся в Остию, приморский город, где, ожидая переселения, жили многие беженцы, и проводил с ними неформальные вечера, используя различные материалы, фильмы, приглашая всех специалистов, которых мне удавалось найти.

В конце концов, я решил попробовать нечто большее, опять-таки потому, что существовавший вакуум со всей очевидностью требовал заполнения. Я задумал написать книгу по основам еврейской истории и религии, сионизма, Израиля и евреев диаспоры, предназначенную для беженцев и ориентированную на их весьма специфический образ мыслей и мировоззрение.

< Previous | Next >